Онлайн книга Дни нашей жизни

Вдруг это теперь навсегда? Я всегда буду жить с этим ощущением во рту, с этой тяжестью внизу живота, с этим запахом лака для волос (им были уложены его волосы), который всё ещё будто витал вокруг. И всегда буду помнить.

Я хотел забыть. Хотел, чтобы это всё исчезло, пропало из моей жизни навсегда. И я делал глубокие вдохи, чтобы убедить себя, что этот сладковато-приторный запах мне только мерещится.

Дойдя до дома, перед дверью, я ещё с минуту стоял, поправляя на себе одежду и разглядывая во фронтальной камере своё лицо: всё ли с ним в порядке, нет ли чего-то, что может меня выдать? Лишь убедившись в этом десять раз, я негромко постучал.

Дверь открыл Лев. Без всякой подозрительности, непринужденно он спросил:

— Вы так поздно закончили?

А меня обдало страхом: он всё знает Я посмотрел на него, ожидая, что сейчас, вот сейчас он скажет что-то типа: «Как ты мог?», но он спросил:

— Ты почему такой мокрый?

Мокрый. Я мокрый. Почему я такой мокрый, что мы такого делали, что я мокрый?!

Чёрт, на улице дождь.

— Я остался убрать сцену, — только и произнёс я.

Лев странно посмотрел на меня. Сбегая от его взгляда, я быстро снял верхнюю одежду и заторопился в комнату.

— Ты сегодня оставил сценарий в зале, на столе, — сказал он мне вслед.

— Можете его выкинуть, — откликнулся я. — Он больше не нужен.

Я не хотел видеть никакого сценария, не хотел даже брать его в руки. Он писался для Глеба, он связан с Глебом, и он должен исчезнуть, как и всё, случившееся сегодня.

За ужином я почти ничего не съел. Родители с нескрываемым беспокойством смотрели, как я вяло ковыряюсь в тарелке, и спрашивали, всё ли нормально прошло и всё ли у меня в порядке вообще. Я отвечал своё дежурное:

— Всё нормально.

Ваня сидел рядом, с аппетитом ел и болтал в воздухе ногами. Его легкомысленная беспечность почему-то раздражала меня.

Я надеялся, что больше никто не захочет со мной разговаривать и меня оставят в покое.

На следующий день, в школе, я впервые за начавшийся учебный год провёл перемены просто в классе, без глупого шпионажа. Пытаясь что-то доказать или напомнить себе, я смотрел на фотографии Лены и с отчаянием осознавал, что больше не испытываю к ней ничего. Сердце перестало болезненно, ревностно и даже зло ёкать, когда я вспоминал о ней. Впрочем, была и хорошая новость: я больше не хотел видеть и Глеба, меня от него тошнило.