Онлайн книга Есенин: Обещая встречу впереди

Кусиков был напудренный и с подкрашенными губами.

Дункан — с волосами, крашенными в красный цвет, в греческой тунике с глубоким декольте и в лиловом шарфе.

Есенин — в светлом твидовом, в клетку, костюме, малиновом галстуке и светлых гетрах.

Вид у Есенина был совершенно победительный. Кусиков не без успеха изображал его телохранителя. Дункан, как было подмечено кем-то из мемуаристов, шла уверенной и лёгкой походкой женщины, которая входила и не в такие залы.

Из числа знаменитостей присутствовали: всё тот же Алексеев, писатели Алексей Ремизов, Иван Соколов-Микитов, Евгений Лундберг, Илья Эренбург.

Кто-то из числа эмигрантов вдруг, глядя на Айседору, воскликнул по-французски:

— Да здравствует Интернационал!

Она оказалась готова к этому предложению и в ту же секунду ответила:

— Chantons la! — что означало: «Споём!»

Едва успели войти: а уже скандал. Всё, как Есенин любил.

Айседора запела, кто-то подхватил — далеко не все эмигранты были антисоветчиками.

Другие, в том числе из бывших белогвардейцев, тут же взбеленились и засвистели, затопали.

Есенин, сначала пытавшийся подпевать, — слов толком не знал, — вскочил на стул и заорал:

— Думаете меня пересвистеть? — И оглушительно свистнул в четыре пальца. — Лучше нас свистеть никто не умеет. Свистну — и вам конец, — и снова засвистел.

Самый наглый из бывших рванулся было к Есенину, но на пути стоял Кусиков, уверенно и твёрдо.

— Драка? — предложил белогвардеец.

— Убери руки, — отчеканил Кусиков. — Застрелю, как щенка.

И ведь убрал руки-то, подействовало.

Это — зрелище: Айседора поёт, Есенин свистит, Кусиков стоит на месте, как заядлый дуэлянт, — давало о себе знать драгунское прошлое. Поэт Минский щурился, как кот, самим своим видом пытаясь утихомирить буйствующих. Эренбург смотрел на происходящее расширенными глазами.

Есенин перешагнул со стула на мраморный стол и вдруг начал декламировать стихи. Он лучше всех знал, что делать.

Читал, как всегда, с необычайной силой и яростным артистизмом.

Те самые, про мальчишку, который с разбитым носом возвращался домой и говорил маме: «Ничего!»

Для создавшейся ситуации — идеальные стихи.

Все притихли. Слушали.

Каждое слово было понятно и достигало всякого сердца.

Когда он закончил читать, раздались бешеные аплодисменты.

Хлопали в том числе и те, кто только что пытался его сбить с ног.

* * *

И — пошла гулять рванина.

Рязанскому мальчику, раз уж попал сюда, захотелось повидать всё.

Есенин возжелал посетить клуб для гомосексуалистов.