Онлайн книга Есенин: Обещая встречу впереди

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!» [86]

Если и был Есенин счастлив по-настоящему, то в те дни, когда открылся его дар, а он ещё не придумал, что с ним делать. Дар ещё не висел на слабом человеке страшным грузом, а только обещал полёт и радость.

Чую радуницу Божью —

Не напрасно я живу,

Поклоняюсь придорожью,

Припадаю на траву.

Между сосен, между ёлок,

Меж берёз кудрявых бус,

Под венком, в кольце иголок,

Мне мерещится Исус.

Он зовёт меня в дубровы,

Как во царствие небес,

И горит в парче лиловой

Облаками крытый лес.

Голубиный дух от Бога,

Словно огненный язык,

Завладел моей дорогой,

Заглушил мой слабый крик.

Льётся пламя в бездну зренья,

В сердце радость детских снов.

Я поверил от рожденья

В Богородицын покров. [87]

Он знал, кому обязан даром.

Он только боялся, что не сумеет отблагодарить.

…И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не Помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой.

И может быть, пройду я мимо

И не замечу в тайный час,

Что в елях — крылья херувима,

А под пеньком — голодный Спас.

Так заявляется тема страшащей его богооставленности: «…может быть, пройду я мимо».

С какого-то момента в стихи Есенина приходит тема монашества. У инока меньше вероятность пропустить «тайный час».

В стремлении к монашеству есть много «поэтического», в какой-то степени игрового — но, безусловно, не только это.

Да, внешние есенинские ставки были на удачу, на «оригинальность»; но надо смотреть глубже — в конце концов, мы ведь знаем конец этого пути, огромность вложений и необъятность душевных растрат.

Кажется, можно вообразить себе Есенина монахом, равно как, скажем, Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Гаршина, даже Льва Толстого. В этом есть какой-то важный признак русской литературы: её внутренняя сдержанность, обращённость к потустороннему, способность к преодолению человеческого, молитвенная собранность.

…Уже давно мне стала сниться

Полей малиновая ширь,

Тебе — высокая светлица,

А мне — далёкий монастырь…[89]

Пойду в скуфье смиренным иноком

Иль белобрысым босяком

Туда, где льётся по равнинам

Берёзовое молоко…[90]

…Не за песни весны над равниною

Дорога мне зелёная ширь —

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь…[91]

Все три фрагмента объединяет одно: растворённость монастырского, богомольного труда в природе.