Онлайн книга Рябиновый мед. Августина

Не так ли? — усмехнулся чиновник.

— Легче управлять взводом, чем классом. Ведь они вас так слушаются…

На последнее замечание Владимир промолчал.

Чиновник прошелся, постоял у окна, покачался на носках.

— Эдак вы у нас тут дух царской гвардии посеете, милейший. Погоны введете с позолотой, дескать, красиво, аксельбанты навесите… Дисциплина дисциплиной, но ведь меру нужно какую-то знать…

— Я лишь хочу научить детей тому, что умею сам. Не вижу ничего плохого.

— Вот и учите их математике, физике, что вы у них еще преподаете? Но вводить казарменную муштру… Это, знаете ли… для вас опасно.

Последнюю фразу чиновник сказал тише обычного, но именно она была ключевой. Владимир это понял. Когда после разговора он вышел на крыльцо и увидел на углу Кожаного, эта фраза догнала его, эхом отозвалась. Вознесенский разозлился.

— Я одного не понимаю, папа, — горячо вопрошал он вечером и кабинете отца. — Что они хотят сделать из молодежи? Аксельбанты — плохо, а кожанка с мятыми штанами — хорошо? Стрелки на брюках, как я от своих требую, — это царская гвардия, а грязный воротник — это что? Светлое будущее?

— Ты, Володька, не должен злиться на них… Они не ведают, что творят.

— Ты ошибаешься, папа! Они ведают, что творят. Они у нас победу отняли! Солдат натравили на офицеров! Такого никогда не было, чтобы солдат посмел с офицера погоны сорвать! А ведь срывали, папа, и до убийств доходило! А ведь они со мною хлеб в окопах делили, мы вместе под пули шли! И сколько среди них героев было! Разложили армию, унизили.

Владимир метался по кабинету отца, терзаясь душевной болью. Со стен на него скорбно взирали лики святых.

— Что я тебе могу сказать, сынок? Армии тяжело, но и церкви тяжело. Людям вокруг тоже нелегко. Настало время испытаний, и надо их выдержать. Перенести. Человек для испытания на землю пришел, Володька, а не для игр в солдатики. Испытай самого себя, выдержал — молодец, а не выдержал — зря, выходит, Бог на тебя надеялся, в этот мир прислал.

Владимир молчал, чувствуя, как всегда это бывало в разговоре с отцом, как злость и раздражение потихоньку оставляют душу, уступая место чему-то такому, что схватывает горло и трудно становится говорить.

Отец сидел за своим столом, обложившись бумагами. Перед ним стояла тяжелая чернильница из яшмы — подарок Георгия и горкой лежали перья.

— Над чем ты сейчас работаешь, папа? — немного успокоившись, спросил Владимир.