Онлайн книга Рыцарь ордена НКВД

Ясный присматривался к дипломатам, большинство из которых он знал по работе. У некоторых в глазах метались страх и растерянность. У других злобное торжество — эти надеялись еще вернуться в Москву, но уже в качестве хозяев, и тогда уж они рассчитывали посчитаться за все.

У посла Шуленбурга был просторный, отделанный бронзой и позолотой шикарный салон, занимавший почти весь вагон. И контрразведчики могли отлично слышать его беседы с приближенными.

— Зря Гитлер затеял эту войну с Россией, — вздохнул посол, пивший кофе в компании с так хорошо знакомым Ясному военным атташе Кестрингом.

Шуленбург, немец до мозга костей, к фашизму относился прохладно и был сторонником сотрудничества с Россией, а не войны. Но Гитлер считал, что СССР — колосс на глиняных ногах, а русские только и мечтают скинуть власть «жидов и большевиков». Да и финская война оставила у него иллюзии слабости РККА.

Через двое суток поезд остановился на границе с Турцией. С той стороны подошел поезд с сотрудниками посольства СССР в Берлине.

Дальше пошли формальные процедуры. Сотрудники МИДа подписали соответствующие акты. Это чем-то походило на торговую операцию — мол, вот вам все товары по накладной.

Все. Два часа — обмен завершен. Василия Ясного ждали бакинские нефтепромыслы.

Глава 12

Нефть — кровь войны

— Я иностранный гражданин! — кричит Бахтияр.

В ответ — такая оплеуха, что, кажется, голова оторвется. И испуганное нахальство в глазах арестованного уступает место страху.

— А мы НКГБ, — объявляет капитан госбезопасности Ясный. — Как раз по иностранным гражданам. Мы из Москвы.

Взяли по белы руки Бахтияра, смуглого, смазливого авантюриста и прохвоста, уроженца Азербайджана, человека непонятной народности, прямо при выходе из бакинского морского порта. По картотеке он проходил как агент абвера. При личном обыске у него изъяли большую сумму денег в фунтах стерлингов и немецких марках, несколько золотых царских червонцев.

— Твои немецкие хозяева нам войну объявили, — продолжил Ясный, глядя на шпиона, съежившегося на привинченной табуретке в комнате для допросов.

Иранец сдувался. На его лицо легла печать обреченности. Для порядка помолчав и подумав, он выдавил с трудом:

— Все скажу. Не расстреляете?

— Не расстреляем.

— Я должен передать деньги и золото чайханщику-связному. Рассказать ему про тайник со взрывчаткой.