Онлайн книга Дочь атамана

Потом Михаил Алексеевич снова ушел к своему маленькому пациенту, слушал специальной трубкой его сердце, прикладывал мокрые тряпицы к его лбу, обтирал пот.

А Саша стояла в дверях и любовалась его плавными, уверенными движениями.

— Стало быть, колдун привез сюда ребенка, чтобы спасти его? — спросил она. — Как это странно. Я была уверена, что он не способен к сочувствию.

— Да, воспользовался тем, что канцлер отравлен и не может ему помешать.

— И что же, Андре поправится?

— Если это не агония, то кризис. После должно стать легче, — он покопошился в огромном сундуке, вынул оттуда склянку, открыл ее.

Хлопнула дверь, пришла Марфа Марьяновна, неодобрительно покосилась на Сашу, но ругать не стала. Поставила на столик у кровати чашку бульона.

— Как ты мой маленький, как ты мой миленький, — заворковала она, и Саша зажмурилась даже, вспомнив свое детство и как кормилица так же ходила за ней во время болезней.

— Ступай, ступай, Алексеич, отдохни, — сказала Марфа Марьяновна сердобольно, — а то всю ночь на ногах.

Отдыхать Михаил Алексеевич не стал, а поехал кататься с Сашей, и прогулка эта, наполненная шутливыми разговорами, выдалась очень приятной. Потом Саша попыталась растормошить грустную Изабеллу Наумовну, едва-едва уговорив ту покататься с горки."

"Но, скатившись несколько раз, гувернантка объявила эту забаву нелепой и вернулась в свою обитель страданий, улегшись в постель.

Саша только головой покачала.

Ну какой мужчина выдержит столько слез?

И порадовалась невольно за себя: ее-то любовь случилась счастливой и взаимной, ей-то повезло.

Убедившись, что Михаил Алексеевич занят пациентом во флигеле, она обошла дом и с задней стороны подошла к хозяйственным постройкам.

— Куда ты, Саша Александровна, — встал перед нею Шишкин.

— Отойди, голубчик, — приказала она, сдвинув брови, — мне надобно несколькими словечками с колдуном перекинуться.

— Но Михаил Алексеевич не велел!

— И будешь ли ты со мной спорить? — спросила она строго, и он только вздохнул страдальчески и посторонился, не желая пробуждать лядовский печально известный гнев.

Драго Ружа сидел на завалинке, как обыкновенный крестьянин.

— Лекарь разрешил мне натопить баню, — сказал он по-свойски, завидев ее, — ох и давно я не парился от души. Карл Генрихович-то нравов заморских, к вашим обычаям так и не привык. Здравствуй, барышня. Экая ладная ты выросла!

Она насупилась.