Онлайн книга Поэт и Русалка

Граф вошел в распахнутую перед ним провожатым дверь, небрежно помахивая тростью, спокойный и безмятежный с виду, но собранный, словно стальная пружина часов с полным заводом, готовый к любым неожиданностям. Пушкин так и не видел ни разу при нем пистолетов, но опытным взором не раз отмечал жесткие складки сюртука, свидетельствовавшие сами за себя…

Они оказались в обширном помещении с теми же перекрещенными высоко под потолком потемневшими балками — судя по виду, строение было старинным и как-то ухитрилось выйти невредимым из прокатившихся над этим краем многочисленных войн, последняя из которых произошла не так уж и давно.

Сутулый человек в простом черном шлафроке двинулся им навстречу с некоторой неуверенностью, словно опасался неласкового приема. Он был уже довольно стар, почти совершенно седые волосы свисали неухоженными прядями по обе стороны узкого, морщинистого, унылого лица. Неприятного впечатления он не производил, но это мизантропическое уныние во взгляде, в лице, во всей фигуре поневоле угнетало свежего человека.

— Ну, здравствуйте, Грюнбаум, — сказал граф непринужденно. — Это и в самом деле вы, собственной персоной, а я уж надеялся, что нас с помощью фальшивого посланца заманили в какой-то жуткий уголок, где можно будет схватиться с нечистью, браво звеня серебряным клинком и выкрикивая заклинания…

— Вы счастливы, ваше сиятельство, — грустно отозвался хозяин.

— Ну, кто же был виноват? — чуть пожав плечами, отозвался граф с некоторым намеком на холодок в голосе. — Вас, я слышал, в свое время, много лет тому, мудрые люди упорно предупреждали, что царь Соломон был прав, и во многом знании многие печали — особенно когда речь идет о специфическом знании, не к ночи будь помянуто…

— Последовать бы их советам в то безвозвратно прошедшее время… — со вздохом сказал Грюнбаум.

— Нет, пожалуй…"

"Барон вдруг издал громкий нечленораздельный вопль, словно индеец из американских дебрей, и от этого крика волей-неволей холодок прошел по коже. Проследив в том направлении, куда барон указывал набалдашником трости — причем его рука, следует отметить, нисколько не дрожала, — Пушкин и сам оказался близок к тому, чтобы высказать обуревавшие его мысли и чувства вслух.