Онлайн книга Хаски и его учитель белый кот. Том III

Эта часть галереи была полностью скрыта от посторонних глаз за переплетенными ветвями и цветами глицинии. С каждым порывом ветра сорванные с плетей цветы подобно душистому снегу медленно падали вниз, наполняя все вокруг благоуханием весны.

Он сидел на веранде за каменным столом и писал письмо.

Правда, возможности отослать это письмо у него не было. Наступающий на бессмертных Император не позволял ему общаться с посторонними людьми, а также держать голубей или любых других животных. Кроме того, территория Павильона Алого Лотоса со всех сторон была опутана наложенными в несколько слоев бесчисленными охранными и заглушающими звук заклинаниями.

Но Чу Ваньнин все равно писал. Бесконечно одинокий человек, на годы заключенный в одном месте, которому, скорее всего, придется прожить так всю жизнь, — было бы ложью сказать, что ему не было тоскливо.

В письме Сюэ Мэну не было ничего особенного — обычные житейские мелочи вроде простых вопросов о том, как обстоят дела в последнее время, все ли благополучно, что творится в мире под солнцем и луной и как поживают старые друзья.

Вот только у него давно не было старых друзей.

Наверное поэтому это письмо писалось очень медленно и не могло похвастаться богатым содержанием. В процессе его написания, Чу Ваньнин на какое-то время потерялся в собственных мыслях, вспомнив о тех мирных днях, когда все три его ученика были рядом с ним, и он обучал их держать в руке кисть, писать стихи и рисовать.

Сюэ Мэн и Ши Мэй схватывали на лету, а вот Мо Жань мог три-четыре раза написать один иероглиф по-разному и везде ошибиться, так что приходилось обучать его на личном примере.

Что же они учились писать тогда?

Чу Ваньнин погрузился в воспоминания, пока кисть в его руках медленно двигалась, и тушь красиво ложилась на бумагу для каллиграфии[247.2].

Сначала он написал: «Тело подобно дереву бодхи, а сердце чистому зеркалу[247.3]», потом: «Жизнь человека не имеет глубоких корней, несется по ветру словно пыль по меже[247.4]». Каждый росчерк кисти был идеально выверен и аккуратен.

Писал ли он книгу или просто письмо, каждое написанное им слово было безупречно четким и канонично выписанным, ведь в глубине души он всегда боялся, что будущие читатели неправильно его поймут, а ученики, переписывающие их, могут усвоить неверную манеру письма.

Не зря говорят, что иероглифы похожи на людей, и костяк этих был исполнен высокомерия и гордыни.

Он написал «где мой старый друг», написал «моря широки и далеки горы[247.5]».